Хунны

Часть первая. КИЕВСКАЯ ДЕРЖАВА.

Предки гуннов, хунны, были небольшим народом, сложившимся в IV в. до н.э.

на территории Монголии. В III в. до н.э. они переживали тяжелые времена,

так как с востока на них давили кочевники-сяньби, с запада нажимали

согдийцы, которых китайцы называли юечжи. Неудачными оказались и попытки

хуннов принять участие в китайских междоусобицах. В Китае тогда шло

объединение страны, известное в китайской историографии как «война царств».

Из семи царств осталось одно, при этом погибло две трети населения страны.

С китайцами, которые пленных не брали, лучше было не связываться. Хунны

оказались союзниками побежденных, и получилось так, что первый хуннский

шаньюй (правитель) платил дань и восточным, и западным соседям, а южные

плодородные степи уступил Китаю. Но тут сказались последствия пассионарного

толчка, формирующего этнос.

Хуннский царевич по имени Модэ не был любим своим отцом. Его отец, шаньюй,

как все хунны и все кочевники имевший несколько жен, очень любил младшую

жену и сына от нее. Он решил послать нелюбимого Модэ к согдийцам,

потребовавшим от хуннов заложника. Далее царь замыслил совершить набег на

Согдиану, чтобы толкнуть согдийцев на убийство сына. Но тот угадал

намерения отца и, когда шаньюй начал набег, царевич убил своего стражника и

бежал. Его побег произвел такое впечатление на хуннских воинов, что они

сошлись во мнении: Модэ достоин многого. Отцу пришлось поставить нелюбимого

сына во главе одного из уделов государства.

Модэ приступил к обучению воинов. Он стал применять свистящую стрелу (в ее

наконечнике делались отверстия, и при выстреле она свистела, подавая

сигнал). Однажды он приказал воинам наблюдать, куда он пустит стрелу, и

стрелять из луков в том же направлении. Приказал и вдруг пустил стрелу в.

своего любимого коня. Все ахнули: «Зачем же убивать прекрасное животное?»

Но тем, кто не выстрелил, отрубили голову. Потом Модэ выстрелил в своего

любимого сокола. Тем, кто не стрелял в безобидную птицу, также отрубили

голову. Потом он выстрелил в свою любимую жену. Нестрелявших — обезглавили.

А потом, во время охоты, он встретил шаньюя, своего отца, и. выпустил

стрелу в него. Шаньюй мгновенно превратился в подобие ежа — так утыкали его

воины Модэ стрелами. Не стрелять не рискнул никто.

Модэ стал царем в 209 г. Он договорился о мире с согдийцами, но от него

потребовали дань восточные кочевники, которые назывались дун-ху. Сначала

они пожелали получить самых лучших лошадей. «Тысячелийный конь» (ли —

китайская мера длины, приблизительно равная 580 м) — так красиво назывался

быстроногий жеребец. Некоторые хунны говорили: «Нельзя отдавать скакунов».

«Не стоит воевать из-за коней», — не одобрил их Модэ и тем, кто не хотел

отдавать коней, отрубил, по своему обыкновению, голову. Затем дун-ху

потребовали прекрасных женщин, в том числе и жену царя. Тем, кто заявил:

«Как можно отдать наших жен!» — Модэ отрубил голову, сказав: «Жизнь наша и

существование государства стоят дороже, чем женщины». Наконец, дун-ху

потребовали кусок пустой земли, которая служила границей между ними и

хуннами. Это была пустыня на востоке Монголии, и некоторые считали: «Эта

земля не нужна, ведь мы на ней не живем». Но Модэ сказал: «Земля —

основание государства. Землю нельзя отдавать!» И отрубил им голову. После

этого приказал воинам немедленно двинуться в поход на дун-ху. Он победил

их, потому что хунны стали подчиняться ему беспрекословно.

Затем Модэ вступил в войну с Китаем. Казалось бы, эта война была не нужна.

Кочевники жили в степи, а китайцы обитали южнее, за своей Великой стеной во

влажной и теплой муссонной долине. Но у хуннов были причины напасть на

Войско Модэ окружило передовой отряд китайцев, с которым находился сам

император Лю Бан. Хунны все время обстреливали китайский отряд из луков, не

давая ему передышки. Китайский император запросил мира. Некоторые из

вельмож Модэ предлагали убить врага, но Модэ ответил: «Глупцы, зачем нам

убивать этого китайского царя — они выберут себе нового. Пусть он живет.

Ведь основные силы китайцев стоят в арьергарде, мы с ними еще не воевали».

И Модэ заключил с этим императором, основателем династии Хань, договор

«мира и родства» (198 г.). Это означало, что обе стороны будут жить, не

покушаясь на земли друг друга. Хунны привыкли кочевать в степи, их не

смущал холод. А китайцы любили мягкий климат долины Хуанхэ и совершенно не

собирались выходить в степь.

В это время китайцы уже научились изготовлять шелк — драгоценный товар

древности. Была достигнута договоренность, что хунны дают китайцам лошадей,

а китайцы платят за коней шелком. Шелк в те времена был крайне нужен и

оседлым народам, и кочевникам. Людей мучили насекомые-паразиты, спасением

от которых были только шелковые одежды. И если какая-нибудь хуннка получала

шелковую рубашку, ей уже не приходилось все время почесываться.

С помощью согдийских купцов китайский шелк покупали и римляне. У них была

та же беда. Мыла в ту пору не было, и римляне натирали тело маслом, затем

счищали его скребками вместе с грязью, а после распаривались в горячей

ванне. Однако мерзкие паразиты через некоторое время появлялись вновь.

Красавицы римлянки, соблазнительные и влиятельные, требовали у мужей и

поклонников шелковые туники. Эти туники стоили безумно дорого, почти так же

дорого, как золото. Римляне тратили на шелк огромные деньги, покупая его у

купцов-посредников в Иране и Сирии, дарили своим женам, любовницам и. не

имели средств расплатиться со своими солдатами. Из-за неуплаты жалованья

солдаты поднимали восстания. Императоры и вельможи гибли в огне мятежей, но

эта страшная политика, погубившая Рим, продолжалась еще двести лет (I-III

Очень неприятная ситуация была и в Китае. Китайцы получали за шелк или

лошадей от степняков, или предметы роскоши из Средиземноморья. Кораллы,

пурпурная краска, драгоценности доставались знати, а шелк брали у крестьян.

Все желали получить как можно больше драгоценного товара, чтобы, продав

его, ублажить своих жен и дочерей. Естественно, что у китайцев развилась

система, при которой все делалось, как бы сегодня сказали, «по блату». Все

жены и наложницы императора (а императору полагался гарем) стали

протаскивать своих родственников на должности правителей и начальников. Эти

родственники, получив право на управление какой-либо областью, немедленно

начинали прижимать крестьян, чтобы добыть деньги на взятки. Их

преступления, естественно, не могли оставаться секретом для правительства:

китайцы все время писали друг на друга доносы, благо среди них было много

грамотных. Наместников время от времени казнили. Но те, предвидя горькую

судьбу, закапывали в землю клады, сообщая места своим детям. И потому

правительство, хорошо зная нравы соотечественников, стало казнить не только

преступника, но и всю его семью.

Итак, торговля шелком оказалась губительной для обеих империй: Римской и

Между тем противостояние Хунну и Китая продолжалось. И хотя в Китае было 50

миллионов населения, а всех хуннов — около трехсот тысяч, борьба, вызванная

потребностью кочевников в шелке, муке и железных предметах, шла на равных.

Кони китайцев были намного хуже, чем скакуны степняков. Экспедиции в

хуннские степи обычно заканчивались гибелью конных китайских отрядов. Когда

китайцам удалось узнать, что в Средней Азии есть «небесные жеребцы» —

породистые кони, похожие на лошадей арабской породы, — они отправили туда

военную экспедицию. Осадив город Гуйшан (район современной Ферганы),

китайцы потребовали выдачи лучших жеребцов. Осажденные уступили, и китайцы,

вернувшись с добычей, приступили к разведению новой породы. Преуспев в этом

деле, они стали совершать удачные набеги на хуннов. Мало того, они

уговорили соседей-кочевников с востока, севера и запада выступить против

В 93 г хуннский шаньюй проиграл решающую битву, бежал на запад и пропал без

вести. Держава хуннов развалилась на части. Одни племена рассеялись в

южносибирских степях, другие ушли в Китай, ибо в это время в Великой степи

наступив засуха. Стала расширяться пустыня Гоби на севере Китая, и хунны

смогли передвинуться на засохшие китайские поля, где образовались милые их

сердцу сухие степи. Часть же хуннов направилась в Среднюю Азию и дошла до

Семиречья (район современной Алма-Аты). Здесь и осели «малосильные хунны.

Самые отчаянные двинулись на запад. Они прошли через весь Казахстан и в

50-х годах II в. вышли к берегам Волги, потеряв при этом большую часть

своих женщин. Те физически не смогли вынести такой переход, да и из мужчин

выжили лишь самые крепкие.

Хунны быстро освоились в новых, удобных для скотоводства местах, где их

никто не трогал. Женщинами они обзавелись сделав набег на аланов, а

объединившись и породнившись с народом вогулов (манси), хунны создали новый

этнос -западных гуннов, так же мало похожих на старых азиатских хуннов как

техасские ковбои на английских фермеров. Эти западные гунны (для простоты

мы их будем называть гуннами) начали войну с готами.

Сначала гунны завершили разгром аланов, истощив их силы бесконечной войной.

Государство гуннов расширилось и заняло просторы между реками Урал (Яик) и

Дон. Готы пытались удержаться на рубеже Дона, но они были обессилены

изнурительной борьбой со славянами. Поэтому, когда гунны через Керченский

пролив, Крым и Перекоп вышли готам в тыл, те побежали. Остготы покорились

гуннам, визиготы, переправившись через Дунай, оказались в Римской империи.

Гибель державы готов обеспечила свободу действий славянам. Но память о

былом господстве в южнорусских степях готов, некогда захвативших

славянского вождя Божа и распявших 70 славянских старейшин, сохранилась.

Вернемся к готам, укрывшимся в Византии. Они исповедовали христианство по

арианскому обряду [†2], а в Восточной Римской империи восторжествовало

никейское православие. Союза и дружбы не получилось. Римляне потребовали,

чтобы переходящие Дунай готы сдавали оружие, и те согласились. Но когда

императорские чиновники стали обирать готов, требовать с них взятки,

отнимать жен, детей и имущество, оказалось, что готы сохранили достаточно

оружия, чтобы поднять восстание. В 378 г. при Адрианополе восставшие

сразились с римлянами, разбили их, убили императора Валента и подошли к

стенам Константинополя. Хотя город был хорошо укреплен, у готов были все

шансы его взять. Однако римлянам помог странный случай.

В римской армии был отряд конных арабов. Всадники кружили вокруг пеших

готов. Один из готов отстал, и арабский всадник нагнал его и, ударив

копьем, сбил с ног. Затем, спрыгнув с коня, перерезал врагу горло, напился

крови, закинул голову и. завыл. Испуганные готы решили, что это

оборотень. Они отступили от Константинополя и отправились грабить Македонию

и Грецию. Усмирить их оказалось нелегко даже Феодосию Великому. Но мы

оставим готов сводить счеты с Римской империей и вернемся в Восточную

Европу к славянам и русам [†3].

Славяне участвовали в готско-гуннской войне и, естественно, на стороне

гуннов. К несчастью для гуннов и славян, великий вождь и завоеватель Аттила

в 453 г. заболел и умер. После него осталось 70 детей и молодая вдова, даже

не потерявшая невинность. Возник вопрос о наследнике: все сыновья Аттилы

претендовали на престол отца, а покоренные племена поддерживали разных

царевичей. Большинство гуннов встало на сторону вождя Эллака, но против

него выступили гепиды и остготы. В битве при Недао (славянское название

этой реки — Недава) гунны были разбиты, и Эллак погиб (454). Попытки гуннов

бороться с византийцами привели их к поражению на Нижнем Дунае. На востоке,

в Поволжье, гуннов разбили (463) и подчинили себе сарагуры. Часть уцелевших

гуннов ушла на Алтай, другие — на Волгу, где, смешавшись с аборигенами, они

образовали народ чувашей. Место действия осталось пустым.

www.bibliotekar.ru

ХУННЫ И ГУННЫ

ХУННЫ И ГУННЫ

Западную окраину Великой степи в то время населяли два народа: в Предкавказье жили аланы, на нижней Волге и Урале — угры[561]. Лесостепную полосу Западной Сибири занимали сабиры, принадлежавшие к угро-самодийской группе[562], а Приаралье — хиониты, осколок древнего европеоидного слоя[563]. Эти последние не были затронуты передвижением хуннов, которые, очевидно, прошли севернее; когда же сабиры проникли в Закавказье, то сходство их с хуннами было отмечено источниками[564]. Но не они, а приуральские угры были тем народом, который приютил беглецов и дал им возможность вновь собраться с силами. Именно с угорских территорий начали хунны свой новый поход на запад, причем угорский элемент составлял их основную боевую силу, и нет оснований сомневаться в том, что оба народа смешались и слились в один новый народ — гуннов.

С 155 г., когда северные хунны оторвались от победоносных сяньбийцев на берегах Волги, до 350 г., когда гунны начали упорную борьбу с аланами, их история совершенно неизвестна.

Самый факт перехода хуннов на запад казался невероятным, так как действительно более чем странно, что целый народ бросился бежать в «никуда». Но если допустить, что хунны знали о культуре Запада и сознательно передвинулись в области, заведомо непригодные для жизни, то все сомнения в переселении их теряют силу. Предлагаемый парадоксальный тезис основан на анализе находок в кургане Ноин-ула, сделанном Г. И. Боровкой. Он отмечает среди найденных произведений искусства немало привозных вещей, а также фрагменты тканей, которые нужно признать греческими[565]. Ткани, аналогичные по материалу, окраске, технике тканья и вышивке, изготовлялись в греческих колониях на берегу Черного моря для скифов и оттуда попадали к хуннам[566].

А, как известно, с вещами приходят нередко и сведения о тех странах, где они сделаны, и поэтому нет никаких оснований полагать, что хунны не знали, что ожидает их на западе. Наоборот, надо полагать, переход их был продуман и взвешен: отброшенные от границ Китая и Западного края, они должны были стремиться передвинуться к границе другой земледельческой культуры, так как изоляция обрекала их на нищету и гибель.

Пробиться сквозь толщу угров и аланов было очень трудно, и последствия этого сказались на изменении самого облика хуннов, ушедших на запад. За 200 лет с осколком хуннского народа произошли такие изменения, что долгое время ученые не решались отождествлять азиатских хуннов и европейских гуннов. Наконец этот вопрос был решен положительно[567], но осталась нерешенной проблема несходства тех и других[568].

С 350 г. гунны входят в сферу европейской медиевистики, но двухсотлетний процесс этногенеза столь интересен, что просто невозможно отмахнуться от рассмотрения его. Не имея никаких сведений по этому периоду, мы вынуждены применить метод интерполяции источников, т. е. сопоставить известные нам данные об азиатских хуннах с известиями европейских авторов IV в. — Аммиана Марцеллина и Иордана[569].

Аммиан Марцеллин помещает племя гуннов «за Мэотийскими болотами у Ледовитого океана», который, по его мнению, был очень недалеко, т. е. подтверждается локализация гуннов на средней и нижней Волге. Из антропологических черт он отмечает безбородость, считая, что она достигается искусственно, и коренастость: «Все они отличаются плотными и крепкими членами, толстыми затылками и вообще столь страшным и чудовищным видом, что можно принять их за двуногих зверей или уподобить сваям, которые грубо вытесываются при постройке мостов». Коренастость — признак монголоидных племен Евразии, свойственный более уграм, чем даже монголам. Очень знаменательно, что римский автор не упоминает о чисто монгольских чертах: скуластости, узких глазах. Эти черты не могли пройти незамеченными, если бы они имели место. Значит, дальневосточных монголоидов Аммиан Марцеллин не видел, а знал только хунно-угорских метисов.

Это соображение находит опору в лингвистических исследованиях. Наследниками гуннского языка принято считать чувашей[570]. Б. А. Серебренников ставит вопрос о том, где следует искать истоки языка тюркских пришельцев на территорию Чувашии. Отмечая чувашско-монгольские и даже чувашско-тунгусские языковые связи, он приходит к следующему выводу:

«Один из тюркских языков, предок современного чувашского языка, находился, по-видимому, где-то в районе Байкальского озера, по соседству с какими-то монгольскими языками»[571]. Затем финно-угорские народы оказали влияние на язык тюрко-язычных пришельцев[572].

Согласно мнению Б. А. Серебренникова, носители того тюркского языка, который стал предком чувашского, «мощной волной переселения народов были оттеснены в Европу и обосновались на нижнем течении Волги»[573]. Впоследствии эта тюркоязычная общность распалась на два языка — булгарский и хазарский. Хазары остались на нижнем течении Волги, а булгары разделились на две части — одна из них проникла на юг, другая начала мигрировать по направлению к северу[574]. Удивляет только предлагаемая автором гипотезы датировка — первая половина I тысячелетия до н. э.[575] Описанная картина воспроизводит ситуацию первой половины I тысячелетия н. э., т. е. приход хуннов и их дальнейшую судьбу в Восточной Европе.

О факте расового смешения, в результате которого возникли гунны, сообщает Иордан. «По преданию древности, я узнал следующее об их происхождении. Филимер, король готов и сын Гандариха Великого, пятый в порядке лиц, управлявших королевством готов по удалении их с острова Скандзы [Скандинавии], и под предводительством которого его народ вступил в землю скифов, узнал, что среди его народа [вероятно, скифского народа; про свой народ Филимер должен был все знать с детства] водятся какие-то ведьмы, которых он сам называл, на своем родном языке, алиарумнами.

По его приказанию они были изгнаны и осуждены блуждать в степях, далеко от лагеря готов. Нечистые духи, увидев ведьм, скитавшихся в пустыне, сочетались с ними и породили этот варварский народ — гуннов».

В этом сообщении характерна деталь «нечистые духи», т. е. пришлые кочевники, мужчины, ищущие женщин среди местного населения[576]. Такое направление метизации более вероятно, чем любое другое. Достаточно представить себе отступавшую с боями орду, которая наверняка теряла обозы, чтобы понять, что женщин хунны в достаточном количестве привезти с Тарбагатая не могли. А раз так, то вполне понятно, что угорский тип должен был торжествовать в их потомстве над крайне-монголоидным и европеоидным-диским. Это предположение устраняет все возражения, основанные на несходстве этнографических и антропологических признаков, и само по себе гораздо более соответствует политической ситуации в Срединной Азии II–III вв., которая восстановима благодаря сведению западных и восточных источников. Более того, высказанное предположение дает возможность установить, что различия в культуре и быте должны были возникнуть, и именно такие, какие отмечены источниками. Попробуем разобрать этот вопрос в деталях.

У хуннов было весьма упорядоченное кочевое скотоводство и родовое владение угодьями. Срубы в погребениях указывают на то, что на зимовках хунны строили себе избы. Ничего подобного нет у гуннов. Аммиан Марцеллин так описывает их быт: «Они никогда не прикрываются никакими строениями и питают к ним отвращение как к гробницам, отрешенным от обычного людского обихода. У них нельзя найти даже прикрытого тростником шалаша; кочуя по горам и лесам, они с колыбели приучаются переносить голод, холод и жажду; и на чужбине они не входят в жилище, за исключением разве крайней необходимости; у них даже не считается безопасным находиться под кровлей». Тут какое-то преувеличение. А как же живут гунны зимой? Но ниже есть ответ на наш вопрос. «Все они… кочуют по разным местам, как будто вечные беглецы, с кибитками, в которых они проводят жизнь. Здесь жены ткут им жалкую одежду, спят с мужьями, рожают детей и кормят их до возмужалости. Никто не может ответить на вопрос, где его родина: он зачат в одном месте, рожден далеко оттуда, вскормлен еще дальше»[577].

Итак, на сцену выступает старинная хуннская кибитка, корабль, перевезший их полторы тысячи лет назад через Гоби. Вообще весь быт напоминает больше беглецов Шун-Вэя, чем упорядоченную державу Модэ. Пища упростилась до предела: «Они так дики, что не употребляют ни огня, ни приготовленной пищи, а питаются кореньями трав и полусырым мясом всякого скота, которое кладут между своими бедрами и лошадиными спинами и скоро нагревают парением». А за 300 лет до того хунны любили лакомиться китайским печеньем[578]. Одежда их теперь холщовая или сшита из шкурок лесных мышей, а в юебаньских курганах полно шелка и керамики. Земледелия гунны не знают совсем, как будто их предки не заводили пашен; железа у них мало, и они употребляют кость для наконечников копий. Но самое главное отличие гуннов от хуннов — утеря высоких форм организации и института наследственной власти: о серьезных делах «все советуются в обычном положении (т. е. верхом. — Л. Г.). Они не подчинены строгой власти царя, а довольствуются случайным предводительством знатнейших и сокрушают все, что попадает на пути». Позднее институт наследственной власти у гуннов восстановился.

Трудно поверить, что этот народ — единоплеменники современных им юебаньских и ордосских хуннов, но это так. Военное поражение отбросило северных хуннов на 2000 лет назад, а метизация с уграми изменила и внешний вид их и психологический уклад. В новых тяжелых условиях жизни потерялась большая часть культурных достижений прошлого[579]. Только военный строй был сохранен и дал на Западе столь же блестящие результаты, как и на Востоке.

Соседи гуннов — аланы — применяли, как юэчжи и парфяне, сарматскую тактику боя. Это были всадники в чешуйчатой или кольчужной броне с длинными копьями на цепочках, прикрепленных к конской шее, так что в удар вкладывалась вся сила движения коня. По данному вождем сигналу отряд таких всадников бросался в атаку и легко сокрушал пехоту, вооруженную слабыми античными луками.

Преимущества нового конного строя обеспечили сарматам победу над скифами, но хунны Модэ и Лаошаня и гунны вождя Баламира, в свою очередь, одерживали дважды полную победу над ними. Сарматской тактике удара гунны противопоставляли тактику совершенного изнурения противника. Они не принимали рукопашной схватки, но и не покидали поле боя, осыпая противника стрелами или ловя его издали арканами. При этом они не прекращали войны ни на минуту, «разнося смерть на широкое пространство». Тяжеловооруженный всадник, естественно, уставал быстрее легковооруженного и, не имея возможности достать его копьем, попадал в петлю аркана.

Иордан сообщает, что гунны «завоевали аланов, утомив их беспрерывной борьбой» (350–370 гг.). Очевидно, тем же путем добились хунны победы над юэчжами (208–161 гг. до н. э.).

Победив и присоединив к себе аланов, гунны стали во главе огромного племенного союза, в котором прямые потомки хуннов составляли незначительное меньшинство. В семидесятых годах IV в. они перешли Дон и победой над остготами открыли новый период истории, известный под названием «Великое переселение народов». Мы проследили судьбы хуннов от глубоких истоков зарождения народа до его преображения на новой земле. Обновление кровью доселе чуждых ему племен, переход на новые пространства и течение всеизменяющего времени закончили дело, начатое копьеносцами империи Хань и продолженное лихими наездниками Таншихая. Здесь мы вправе прервать повествование, так как вновь открытая страница относится уже к истории Европы.

history.wikireading.ru

История народа Хунну

О существовании народа хунну стало известно из китайских источников. Его наименование оказалось гораздо более долговечным, чем сам народ. Оно широко известно, несмотря на то что носители его погибли полторы тысячи лет назад, тогда как названия многих соседних современных хуннам народов знают сейчас только историки-специалисты. Хунны оставили глубокий след в мировой истории. Двинувшись из Азии на запад, они нашли приют в Приуралье у угров. Слившись с ними, они образовали новый народ, который в Европе стал известен под названием гуннов. До сих пор нередко слово «гунн» звучит как синоним свирепого дикаря. И это не случайно, ибо хунны на протяжении тысячи лет выступали не только как созидатели, но часто и как разрушители. Tempora mutantur et nos mutamur in illis.

Однако наша задача не в том, чтобы хвалить или порицать давно исчезнувшие племена. Мы хотим разобраться, каким образом немногочисленный кочевой народ создал такую форму организации и культуру, которые позволили ему сохранять самостоятельность и самобытность на протяжении многих столетий, пока он не потерпел окончательное поражение и не подвергся полному истреблению. В чем была сила этого народа и почему она иссякла? Кем были хунны для соседей и что оставили они потомкам? Найдя ответ на поставленные вопросы, мы тем самым правильно определим значение хуннов в истории человечества.

Научный интерес к хуннам, к их истории и этнографическим особенностям впервые возник в Китае. Основателем «хуннологии» можно считать гениального автора «Исторических записок» Сыма Цяня, жившего во II в. до н.э. Он не только составил летопись войны, которую империя Хань вела с хуннами, но и поставил вопрос: почему всюду победоносное китайское оружие не могло сломить кочевых варваров? На это он предлагал остроумный для своего времени ответ: географическое положение, климат и рельеф Китая и Срединной Азии настолько различны, что китайцы не могут жить в хуннских степях, так же как хунны не могут жить в Китае, и потому покорение страны иного ландшафта и населения, имеющего непохожий быт, неосуществимо.

Рациональным зерном анализа Сыма Цяня были поиски объективных факторов исторического процесса, но действительность показала несостоятельность географического метода: в I в. до н.э. хунны ослабели, и империя Хань на полвека стала гегемоном в Срединной Азии.

Продолжателем Сыма Цяня был талантливый историк конфуцианского направления Бань Гу, написавший «Историю Старшей династии Хань», но он не закончил своего труда, так как оказался среди друзей одного опального вельможи и поэтому был заточен в тюрьму, где и умер в 92 г. н.э.

Бань Гу рассматривал проблемы покорения хуннов с точки зрения целесообразности и полагал, что включение в состав империи чуждого по культуре народа может быть вредно для Китая. Он считал хуннов настолько далекими от китайской культуры, что не допускал мысли о возможной ассимиляции, и подробно обосновывал необходимость укрепления китайской границы с хуннами даже в мирное время. Возможно, что позиция историка продиктована тем, что он писал свое сочинение в разгар хунно-китайской войны.

Третья книга, содержащая интересующие нас сведения, — «История Младшей династии Хань» — написана уже в V в. н.э. южнокитайским ученым чиновником Фань Хуа. В качестве материала он использовал не дошедшие до нас труды, которые он, по собственному выражению, «обдумывал здраво». Его сочинение суше и беднее предыдущих, однако благодаря ему Фань Хуа добился высокого положения. Позднее он принял участие в антигосударственном заговоре и был казнен.

Три указанных исторических труда составляют фундамент истории восточноазиатских хуннов. Что же касается западных гуннов, названных так в отличие от своих восточных предков то первое место принадлежит труду Аммиана Марцеллина, давшего красочное описание этого народа.

Подобно китайским историкам, Аммиан Марцеллин — «солдат и грек» — обратил внимание на несходство гуннов со всеми прочими известными ему народами, в том числе и кочевыми аланами. Безусловно, его описание односторонне, проникнуто ненавистью к пришельцам, но для исследователя важны данные, совпадающие у него с наблюдениями китайских авторов. Именно они дают возможность восстановить облик древнего народа.

Названными авторами исчерпывается первый период «хуннологии», так как история европейских гуннов не входит в рамки намеченной нами темы ни хронологически, ни территориально.

Второй период «хуннологии» начался с XVIII в., когда этой проблемой стали заниматься французы.

В XVIII в. французские миссионеры заинтересовались не только Китаем, где протекала их деятельность, но и северными народами. Гобиль, де Майя и другие, прекрасно владея китайским и маньчжурским языками, составили остроумные переводные компиляции, ознакомившие Европу с историей восточных кочевников. Этими трудами воспользовался профессор Сорбонны Дегинь; он сопоставил китайские данные с византийскими и издал свою капитальную работу о восточных народах. Ныне эта книга устарела.

Сведения ближневосточных источников собрал и обработал Вивьен де Сен-Мартен. Продолжателями дела, начатого французской школой XVIII в., были ученые XIX в. — Абель Ремюза, оставивший огромное количество частных исследований, и Клапрот, создавший историко-географический атлас «Tableaux historiques de l’Asie», бывший в свое время весьма ценным обобщением. Новый расцвет исторической науки, посвященной центральноазиатским проблемам, наступил во Франции в конце XIX — начале XX в. Это был кульминационный пункт европейского востоковедения. Общие и частные труды Эдуарда Шаванна, Поля Пельо, Анри Кордье и Рене Груссе осветили множество вопросов и дали возможность приступить ко второму, после Дегиня, обобщению накопленного материала. Из исследований немецких ученых надо назвать монументальные работы де Грота и Франке; сведения, сообщаемые ими, в подавляющем большинстве повторяют то, что имеется во французских и русских исследованиях. Что же касается Фридриха Хирта, то его работы о хуннах не выдержали испытания временем и потеряли всякую ценность.

Труды английских и американских ученых занимают в истории науки особое место. Книга Паркера «Thousand years of the Tartare» (Shanghai, 1895) написана живо, но лишена ссылочного аппарата, что не дает читателю возможности проверить подчас неожиданные заявления автора. Безусловно ценным вкладом в науку являются монографии Ауреля Стейна, посвященные описанию оазисов бассейна реки Тарим, а также хронологические изыскания Теггарта. Отнюдь небезынтересно исследование О. Латтимора, хотя оно только слегка задевает нашу тему. Но все эти работы для «хуннологии» — лишь вспомогательные, непосредственно же хуннам посвящены книга Мак-Говерна и статьи Отто Мэнчен-Хелфена. Мак-Говерн находится в плену у китайской историографии, воспринятой им некритически. По сути дела, он хорошим английским языком популярно излагает содержание китайских династических хроник. Книга его, ценная как полная сводка источников, использована мною как параллельный перевод китайского текста.

Отто Мэнчен-Хелфен ставит под сомнение достижения русской науки, отрицает преемственность европейских гуннов от азиатских хуннов. Однако его аргументация опровергается при детальном разборе и сопоставлении фактов, и его работы имеют лишь негативное значение.

Итак, многие ученые приняли участие в исследовании интересующего нас вопроса, но первое место в изучении древней истории Срединной Азии уже 100 лет принадлежит русской науке.

Первым русским ученым, поднявшим изучение Центральной Азии на ступень выше современной ему европейской науки, был Н.Я. Бичурин, в монашестве Иакинф. Великолепное знание китайского языка и потрясающая работоспособность позволили ему осуществить перевод почти всех китайских сочинений, относящихся к древней истории Срединной Азии. Его труды, изданные во второй четверти XIX в., до сих пор служат краеугольным камнем для кочевниковедения вообще и истории хуннов, в частности. Не меньшее значение имеют его работы по исторической географии Китая и сопредельных стран. Эти работы не были напечатаны в свое время и начали издаваться только в советский период.

Опубликование Бичуриным китайских источников открыло блестящую эпоху русского востоковедения, хотя некоторые его взгляды и соображения и не подтвердились полностью (например, его мнение, что хунны были монголы).

К обобщению западных и восточных материалов первым приступил В.В. Григорьев, не только арабист и иранист, но и блестящий знаток греко-римской историографии. Используя переводы Н.Я. Бичурина для сравнения с ближневосточными источниками, он построил сводную работу «Китайский, или Восточный, Туркестан», бывшую в его время исчерпывающим исследованием и вплоть до сего дня не потерявшую ценность.

Но не только кабинетные ученые отдали труды и силы изучению азиатской древности. Не меньшие заслуги выпали на долю отдельных путешественников и Географического общества в целом. Н.М. Пржевальский открыл и описал страны, до тех пор известные только понаслышке. Его ученики П.К. Козлов и В.И. Роборовский завершили замыслы своего учителя и не только посетили, ной описали природу тех стран, где когда-то возник, жил и исчез хуннский народ. За ними последовали М.В. Певцов, братья М.Е. и Г.Е. Грумм-Гржимайло, Г.Н. Потанин, В.А. Обручев и в наше время Э.М. Мурзаев. В ярких и красочных экспедиционных отчетах и дневниках перед читателем встают картины бескрайних степей, горных хребтов, с которых бегут чистые ручьи, раскаленных каменистых и песчаных пустынь, снежных буранов и нежного цветения азиатских весен. Страницы, посвященные охоте, знакомят нас. с видами тех же зверей, на которых в древности охотились хунны, а открытие археологических памятников позволяет соприкоснуться непосредственно с материальной культурой далеких времен. Не меньшее значение имеют также их этнографические наблюдения, которые дали материал для классификации не только современных, но и исчезнувших в глубокой древности народов.

В 1896 г. Н.А. Аристов опубликовал в журнале «Живая старина» небольшое по объему, но до предела насыщенное исследование «Заметки об этническом составе тюркских племен и народностей». в котором видное место уделено древним нарсудам. Продолжателем его дела был знаменитый путешественник Г.Е. Грумм-Гржимайло, посвятивший истории Центральной Азии целый ряд сочинений, из которых наиболее значительною — «Западная Монголия и Урянхайский край». В этом замечательном исследовании подводится итог всем работам русских и европейских историков и географов и критически разбираются все гипотезы и точки зрения, существовавшие в его время. Для историков Срединной Азии эта работа Г.Е. Грумм-Гржимайло стала настольной книгой. Но не все вопросы истории Внутренней Азии были в поле зрения Грумм-Гржимайло, который интересовался преимущественно исторической географией, палеоэтнографией и некоторыми вопросами хронологии. Этот пробел восполнен небольшой, но исключительно ценной книгой К.А. Иностранцева «Хунну и гунны». Содержание этой работы определено ее подзаголовком: «Разбор теорий о происхождении народа хунну китайских летописей, о происхождении европейских гуннов и о взаимных отношениях этих двух народов». Можно с уверенностью сказать, что ни одна из существующих концепций не укрылась от взора автора и его детального разбора. Книги Г.Е. Грумм-Гржимайло и К.А. Иностранцева вместе содержат квинтэссенцию всей предшествующей науки о хуннах.

Шагом назад была книга А.Н. .Бернштама «Очерк истории гуннов». В ней нет последовательного изложения событий и изменений в хуннском обществе, а выводы автора, будучи подвергнуты критике, не выдержали ее. Однако эта частная неудача меркнет при сравнении с успехами археологии. Нет необходимости останавливаться на отдельных открытиях и работах, хотя именно они заставили нас полностью отказаться от предвзятой точки зрения, рисовавшей нам древних кочевников грубыми дикарями. Этим вопросам посвящено специальное исследование С.И. Руденко «Материальная культура хуннов». Достаточно указать на монументальную работу С.В. Киселева «Древняя история Южной Сибири», посвященную богатейшей культуре Саяно-Алтая, и на исследование А.П. Окладникова «Неолит и бронзовый век Прибайкалья». Только благодаря этим трудам оказалось возможным проследить историю хуннского народа, установить северную границу его распространения и тем самым уяснить его историческую роль. Он был соперником не только империи Хань в районах, прилегающих к Великой китайской стене, как до сих пор представлялось, но и других племен и народов. История хуннов перестала быть придатком истории Китая.

Настоящая работа ставит целью выяснение того места, которое хунны занимали во всемирной истории как создатели самостоятельной, хотя и недоразвившейся культуры. В этом аспекте рассматриваются их отношения к китайскому народу и императорам династии Хань; нас интересует их разнообразные взаимоотношения с кочевыми степными племенами и их западные связи, о которых нет прямых указаний в источниках, но которые выясняются из сопоставления имеющихся материалов. Как во всякой сводной работе, в этой книге используются достижения передовой науки.

www.gumilev-center.ru

Поделиться:
Нет комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.